Графине С. А. Самойловой

Графиня, признаюсь, большой беды в том нет, ‎Что я, ваш павловский поэт, ‎На взморье с вами не катался, ‎А скромно в Колпине спасался От искушения той прелести живой, ‎Которою непобедимо Пленил бы душу мне вечернею порой ‎И вместе с вами зримый, ‎Под очарованной луной, ‎Безмолвный берег Монплезира! Воскреснула б моя покинутая лира... ‎Но что бы сделалось с душой? Не знаю! Да и рад, признаться, что не знаю! И без опасности все то воображаю, Что так прекрасно мне описано от вас: Как полная луна, в величественный час ‎Всемирного успокоенья, Над спящею морской равниною взошла ‎И в тихом блеске потекла Среди священного небес уединенья; С какою прелестью по дремлющим брегам ‎Со тьмою свет ее мешался, Как он сквозь ветви лип на землю пробирался И ярко в темноте светился на корнях; ‎Как вы на камнях над водою Сидели, трепетный подслушивая шум Волны, дробимыя пред вашею ногою, ‎И как толпы крылатых дум Летали в этот час над вашей головою... Всё это вижу я и видеть не боюсь, ‎И даже в шлюпку к вам сажусь ‎Неустрашимою мечтою! И мой беспечно взор летает по волнам! Любуюсь, как они кругом руля играют; Как прядают лучи по зыбким их верхам; Как звучно веслами гребцы их расшибают; Как брызги легкие взлетают жемчугом И, в воздухе блеснув, в паденье угасают!.. ‎О мой приютный уголок! Сей прелестью в тебе я мирно усладился! Меня мой Гений спас. Графиня, страшный рок ‎Неизбежимо бы со мною совершился В тот час, как изменил неверный вам платок. ‎Забыв себя, за ним я бросился б в пучину И утонул. И что ж? теперь бы ваш певец Пугал на дне морском балладами Ундину, ‎И сонный дядя Студенец, Склонивши голову на влажную подушку, ‎Зевал бы, слушая Старушку! Платок, спасенный мной в подводной глубине, Надводных прелестей не заменил бы мне! Пускай бы всякий час я мог им любоваться, По все бы о земле грустил исподтишка! Платок ваш очень мил, но сами вы, признаться, ‎Милее вашего платка. Но только ль?.. Может быть, подводные народы (Которые, в своей студеной глубине Не зная перемен роскошныя природы, В однообразии, во скуке и во сне ‎Туманные проводят годы), В моих руках увидя ваш платок, Со всех сторон столпились бы в кружок, И стали б моему сокровищу дивиться, И верно б вздумали сокровище отнять! А я?.. Чтоб хитростью от силы защититься, Чтоб шуткой чудаков чешуйчатых занять, Я вызвал бы их всех играть со мною в жмурки, Да самому себе глаза б и завязал! Такой бы выдумкой платок я удержал, Зато бы все моря мой вызов взбунтовал! Плыло бы все ко мне: из темныя конурки Морской бы вышел рак, кобенясь на клешнях; Явился бы и кит с огромными усами, И нильский крокодил в узорных чешуях, И выдра, и мокой, сверкающий зубами, И каракатицы, и устрицы с сельдями, ‎Короче — весь морской содом! И начали б они кругом меня резвиться, И щекотать меня, кто зубом, кто хвостом, А я (чтобы с моим сокровищем-платком ‎На миг один не разлучиться, Чтоб не досталось мне глаза им завязать Ни каракатице, ни раку, ни мокою) Для вида только бы на них махал рукою, И не ловил бы их, а только что пугал! Итак — теперь легко дойти до заключенья — ‎Я в жмурки бы играл ‎До светопреставленья; И разве только в час всех мертвых воскресенья, Платок сорвавши с глаз, воскликнул бы: поймал! Ужасный жребий сей поэта миновал! Платок ваш странствует по царству Аквилона, Но знайте, для него не страшен Аквилон, — И сух и невредим на влаге будет он! Самим известно вам, поэта Ариона Услужливый дельфин донес до берегов, Хотя грозилася на жизнь певца пучина! И нынче внук того чудесного дельфина Лелеет на спине красу земных платков! ‎Пусть буря бездны колыхает, Пусть рушит корабли и рвёт их паруса, Вокруг него ее свирепость утихает, И на него из туч сияют небеса ‎Благотворящей теплотою; Он скоро пышный Бельт покинет за собою, И скоро донесут покорные валы Его до тех краев, где треснули скалы Перед могущею десницей Геркулеса, Минует он брега старинного Гадеса, И — слушайте ж теперь, к чему назначил рок ‎Непостоянный ваш платок! — Благочестивая красавица принцесса, ‎Купаяся на взморье в летний жар, ‎Его увидит, им пленится, И ношу милую поднесть прекрасной в дар Дельфин услужливый в минуту согласится. Но здесь неясное пред нами объяснится. ‎Натуралист Бомар В ученом словаре ученых уверяет, ‎Что никогда дельфинов не бывает ‎У петергофских берегов И что поэтому потерянных платков Никак не может там ловить спина дельфина! ‎И это в самом деле так! Но знайте: наш дельфин ведь не дельфин — башмак! Тот самый, что в Москве графиня Катерина Петровна вздумала так важно утопить ‎При мне в большой придворной луже! Но что же? От того дельфин совсем не хуже, Что счастие имел он башмаком служить Ее сиятельству и что угодно было Так же́стоко играть ей жизнью башмака! Предназначение судьбы его хранило! Башмак дельфином стал для вашего платка! Воротимся ж к платку. Вы слышали, принцесса, ‎Красавица, у берегов Гадеса ‎Купаяся на взморье в летний жар, ‎Его получит от дельфина; Красавицу с платком умчит в Алжир корсар; Продаст ее паше; паша назначит в дар ‎Для императорова сына! Сын императоров — не варвар, а герой, Душой Малек-Адель, учтивей Солимана; Принцесса же умом другая Роксолана И точь-в-точь милая Матильда красотой! Не трудно угадать, чем это все решится! ‎Принцессой деев сын пленится; Принцесса в знак любви отдаст ему платок; Руки ж ему отдать она не согласится, Пока не будет им отвергнут лжепророк, ‎Пока он не крестится, Не снимет с христиан невольничьих цепей ‎И не предстанет ей ‎Геройской славой озаренный. Алжирец храбрый наш терять не станет слов: ‎Он вмиг на все готов — Крестился, иго снял невольничьих оков С несчастных христиан и крикнул клич военный! Платок красавицы, ко древку пригвожденный, Стал гордым знаменем, предшествующим в бой, И Африка зажглась священною войной! Египет, Фец, Марок, Стамбул, страны Востока — Все завоевано крестившимся вождем, И пала пред его карающим мечом ‎Империя Пророка! Свершив со славою святой любви завет, Низринув алтари безумия во пламя И Богу покорив весь мусульманский свет, Спешит герой принесть торжественное знамя, То есть платок, к ногам красавицы своей... ‎Не трудно угадать развязку: Перевенчаются, велят созвать гостей; ‎Подымут пляску; ‎И счастливой чете ‎Воскликнут: многи лета! А наш платок? Платок давно уж в высоте! Взлетел па небеса и сделался комета, Первостепенная меж всех других комет! Ее влияние преобразует свет! ‎Настанут нам другие ‎Благословенны времена! И будет на земле навек воцарена Премудрость — а сказать по-гречески: София!