Тэм О'Шэнтер

Купцов давно уж нет и следу, Давно зашёл сосед к соседу, Народ к заставе потянул — И стих базара шум и гул… И вот, довольны и счастливы, Уселись мы за кружкой пива, Забыв длину шотландских миль, Ручьи, и мох болот, и пыль Дорог, что нас домой ведут, Где жоны нас давно, чай, ждут, Где гневно блещут их глаза, На лбу сбирается гроза… Тэм служит нам живым примером, Что нужно днём прощаться с Эром. (Старинный Эр наш всем известен: «Эр, где народ красив и честен».) Ты, Тэм, глупее всех на свете: Ты пренебрёг советом Кэтти! Не говорила ли она, Что ты — пивной котёл без дна, Что ты — негодник, пустомеля, Пьян вплоть от мая до апреля! Везёшь ли к мельнику зерно, Пропьёшь и куль с ним заодно! Пойдёшь ли в кузню за подковой, От кузнеца придёшь с обновой, И даже (просто грех и срам!) Пойдёшь в субботу в Божий храм — С дьячком напьёшься накануне Святого дня… Утонешь в Дуне, Иль, будут ночки потемней, Утащит ведьма в Элловей. Мисстрис! Мне кажется, что, право, Все жоны судят очень здраво И что ума в том капли нет, Кто презирает их совет! Однако к делу: в эту ночь Наш Тэм, конечно, был не прочь, Продавши выгодно скотину, Подсесть к весёлому камину, Где старый друг наш Джон Соутер Давно уж пенил добрый портер. А Тэма Джон любил, как брат, И всякий день с ним пить был рад. Темненько стало; до двора Оно давно бы уж пора, — Да эль так хмелен становился, Что Тэм в хозяйку вдруг влюбился… А Джон молол им разный вздор И хохотал, как целый хор. Вот дождь пошёл, гроза бушует; А Тэм и в ус себе не дует. Забота с зависти взбесилась И в кружке с элем утопилась. Но как пчела с лип носит мёд, Так время радость унесёт! Как царь, наш Шэнтер счастлив был, Что злое горе победил!… Но радость — мак: цветёт — блестит; Сорвёшь — и венчик облетит; Падёт ли снег на зыбь пруда — Блеснёт — и тает навсегда; Так в небе гаснут метеоры, На миг прельщая наши взоры; Так неба ясную лазурь Мрачит дыханье зимних бурь. — Но время мчится. — Между тем, Пока домой сбирался Тэм, Пробило полночь… В этот час, Когда последний свет погас, — Не дай Господь когда-нибудь Нам, грешникам, пускаться в путь! А ветер свищет, воет, стонет И облака по небу гонит. Так ярко молния блестит, Протяжно, гулко гром гремит. Дитя — и тот бы догадался, Что, верно, дьявол разыгрался. Тэм оседлал кривую Мэг (На ней он ездил весь свой век) И, несмотря на мрак и грязь, Пустился в путь благословясь. Дорогой он то распевал, То шапку на лоб надвигал, Не то смотрел по сторонам, Чтоб не попасться к колдунам: Уж скоро будет Элловей, Жилище сов, притон чертей. Но вот уж он и брод минул, Где бедный Чэпман утонул. А вот и две сухие ели, Где растянулся пьяный Черли; А здесь, недели две спустя, Нашли убитое дитя; А тут (недавно уж случилось) У Мёнга тётка утопилась; А там и Дун уж засверкал… Вдруг громче грохот бури стал. Раскаты грома чаще, ближе, И змеи молний вьются ниже: То сквозь берёзовых ветвей Явился страшный Элловей, Сверкнув лучом из каждой щели… Внутри скакали, выли, пели. О, Джон-Ячменное-Зерно, Как ты отважно и сильно! Мы с водки так-то храбры станем, Что чёрту прямо в харю взглянем! А так как Тэм всё эль тянул, То чёрта, верно, б не струхнул. Вдруг Мэг, как вкопанная, стала: Тэм ей кулак… она заржала И мчится прямо на огни. Что ж там увидели они? При блеске свечек и луны Плясали черти, колдуны — Да не французские кадрили, А просто — джиг, горнпайп да рили… На подоконнике в прихожей Сидел Ольд Ник со звериной рожей, — Косматый пёс, — и с рёвом, свистом (Он у чертей был бандуристом) Давил волынку что есть силы: Тряслись подгнившие стропила… У стен стояли там два гроба, Окружены чертями оба; А сам мертвец, в одежде белой, В руке холодно-посинелой Держал свечу… но ещё то ли Увидел Тэм наш на престоле? Там, меж преступников казнённых И двух младенцев некрещёных, Злодей зарезанный лежал И, рот разинув, издыхал… Потом лежал палаш кровавый, Томагаук и ножик ржавый, Которым — даже грех сказать — Зарезал сын родную мать… И видно, как к кровавой стали Седые волосы пристали… А там — три трупа адвокатов, Как платье нищего, в заплатах, И столько разных харь и рож, Что им и рифм-то не найдёшь. Наш Тэм стоит полуживой, А там всё громче свист и вой; Ревёт, трубит владыка Ада, И черти пляшут до упада, А с ними старые яги, Кто без руки, кто без ноги, Швырнув засаленные шали, В одних рубашках танцевали. Ну, Тэм, скажи мне Бога ради, Что, если б там всё были… девы, — Да не во фланелевом тряпье, А в чистом, тоненьком белье, — Я прозакладывать готов Всё, что ты хочешь, что штанов Не пожалел стащить бы с ляжек, Чтоб хоть взглянуть на этих пташек. Но и яги, и колдуны Так были дряблы и смешны И так вертелись на клюках, Чтоб хоть кого бы пронял страх. Но Тэм хитёр: меж гадких рожей Сейчас одну нашёл моложе. (Она была здесь в первый раз, Хоть много сделала проказ На взморье Кэррика. Глядишь, То подгрызёт ячмень, как мышь, То со двора бычка сведёт, То лодку в щепки разберёт.) Её худая рубашонка, Как у трёхлетнего ребёнка, Была и куца, и толста — Ну, из пайслейского холста. Не знала то старушка Гренни, Когда она для крошки Ненни За шиллинг (всё её добро!) Холста купила в Вильборо! Здесь, Муза, мы должны расстаться: Тебе ведь, верно, не удастся Воспеть, как нагло стала Ненни Теперь вывертывать колени. Наш Тэм стоял, как бы прикован, Бесовской пляской очарован, — Как вдруг сам мастер Сатана, Спрыгнув с высокого окна, Так стал кувыркаться, пострел, Что Тэмми мой не утерпел И крикнул: «Славно, старый Ник!» Тут всё потухло в тот же миг, И Мэг не сделала и шага, Как вся бесовская ватага За ней пустилась. — Как порой Летит, жужжа, пчелиный рой, Как мышку кот подстерегает И, цап-царап! за нос хватает, Или толпа бежит, как скоро Заслышит крик: «Держите вора!» — Так Мэг пустилась, а за ней Ватага леших и чертей. Ах, Тэм! Ах, Тэм! Попал в беду — Поджарит чёрт тебя в аду! И Кэт тебя уж не дождётся — Кэт вдовый чепчик шить придётся. Мчись, Мэг, пока не упадёшь — Ты счастье Шэнтера несёшь! Скорей на мост, не то так к броду: Чёрт не летает через воду. Или тебе твой хвост не мил? Но, ах! Хвоста и след простыл. Опередив всю чертовщину, Ей Ненни прыгнула на спину, И уж у самого моста У Мегги не было хвоста!… Наш Тэм, от страха чуть живой, Приехал к утру уж домой. Но Мегги… ах, восплачем, Муза! Навеки сделалась кургуза. Ну, а теперь-то не пора ли Нам приступить уж и к морали? Кто любит лишнее хлебнуть Да к куцым юбкам заглянуть — Смотри, чтоб с ним того ж не было, Что с Тэм-о’Шентровой кобылой.