Из поэмы «Два сна»

[1] А в лёгком утреннем тумане Над скалами береговыми Ещё переливалось имя, Звенело имя Муаяни. [2] Весь двор, усыпанный песком Просеянным и разноцветным, Сиял — и бледносиний дом Ему сиял лучом ответным. В тени его больших стропил С чудовищами вырезными Огромный кактус шевелил Листами жирными своими. А за стеной из тростника, Работы тщательной и тонкой, Шумела Жёлтая река, И пели лодочники звонко. Ю-Це ступила на песок, Обворожённая сияньем, В лицо ей веял ветерок Неведомым благоуханьем. Как будто первый раз на свет Она взглянула, веял ветер, Хотя уж целых восемь лет Она жила на этом свете. И благородное дитя Ступало робко, как во храме, Совеем тихонько шелестя Своими красными шелками, Когда, как будто принесён Рекой, раздался смутный рокот. Старинный бронзовый дракон Ворчал на бронзовых воротах: — Я пять столетий здесь стою, А простою ещё и десять: Задачу трудную мою Как следует мне надо взвесить. 3 Не светит солнце, но и дождь Не падает; так тихо-тихо; Что слышно из окрестных рощ, Как учит маленьких ёжика. Лай-Це играет на песке, Но ей недостаёт чего-то, Она в тревоге и тоске Поглядывает на ворота. — «Скажите, господин дракон, Вы не знакомы с крокодилом? Меня сегодня ночью он Катал в краю чужом, но милом». — Дракон ворчит: «Шалунья ты, Вот глупое тебе и снится; Видала б ты во сне цветы, Как благонравная девица…» — Лай-Це, наморщив круглый лоб, Идёт домой, стоит средь зала И кормит рыбу-телескоп В аквариуме из кристалла. Её отец среди стола Кольцом с печатью на мизинце Скрепляет важные дела Ему доверенных провинций. — «Скажите, господин отец, Есть в Индию от нас дороги, И кто живёт в ней, наконец, Простые смертные иль боги?» — Он поднял узкие глаза, Взглянул на дочь в недоуменьи И наставительно сказал, Сдержать стараясь нетерпенье: — «Там боги есть и мудрецы, Глядящие во мрак столетий, Есть и счастливые отцы, Которым не мешают дети». — Вздохнула бедная Лай-Це, Идёт, сама себя жалея, А шум и хохот на крыльце И хлопанье ладош Тен-Вея. Чеканный щит из-за плеча Его виднеется, сверкая, И два за поясом меча, Чтоб походил на самурая. Кричит: «Лай-Це, поздравь меня, Учиться больше я не стану, Пусть оседлают мне коня, И я поеду к богдыхану». — Лай-Це не страшно — вот опушка, Квадраты рисовых полей, Вот тростниковая избушка, С заснувшим аистом на ней. И прислонился у порога Чернобородый человек; Он смотрит пристально и строго В тревожный мрак лесных просек. Пока он смотрит — тихи звери, Им на людей нельзя напасть. Лай-Це могучей верой верит В его таинственную власть. Чу! Голос нежный и негромкий, То девочка поёт в кустах: Лай-Це глядит — у незнакомки Такая ж ветка в волосах, И тот же стан и плечи те же, Что у неё, что у Лай-Це, И рот чуть-чуть большой, но свежий На смугло-розовом лице. Она скользит среди растений: Лай-Це за ней, они бегут, И вот их принимают тени В свой зачарованный приют.